Детство.

— стр.10 —

Для тех, кто будет
                                                                                                                               жить после нас.

Исаков Антон Тимофеевич

Детство.

Вспомнил я деревенское детство,

вспомнил я деревенскую синь…

С. Есенин.

В детстве, сколько себя помню, я был болезненным ребенком. Почти всегда я держался правой рукой за живот. У меня что-то внутри живота болело, но никто не знал, что это за болезнь.

В Падуне, в то время был медицинский работник, фельдшер, Мария Ивановна, уже пожилая женщина, уважаемая всеми сельчанами. С людьми она обходилась вежливо, ласково, доброжелательно. Все это я на себе испытал в последствии, когда стал часто бывать у неё на приеме.

Амбулатория (так называлась почему-то это медицинское учреждение), где принимала Мария Ивановна больных, располагалась на втором этаже двухэтажного деревянного, очень старого с почерневшими бревнами доме.

Всех больных, встретив с улыбкой, она прослушивала через деревянную трубку, давала ту или иную таблетку, а то и нужный совет. Ласковое слово, доброжелательность может быть были лучшим лечение со стороны Марии Ивановны, так как при всем её желании, больных лечить в то время было нечем.

И больной оставался ей благодарен. Вылечила ли она кого-нибудь из приходивших к ней, я не знаю. Наверное, было и такое, но доброжелательное отношение к ней со стороны сельчан я хорошо помню.

Ефим Иванович Исаков, младший лейтенант, командир взвода, танковых войск участник Финской войны, проживающий Омская обл. Новозаимский район, Подунский с/с, был тяжело ранен и умер от ран в госпитале 27.12.1942 г. похоронен г. Тверь кладбище Бобачевский бор, окраина гражданского кладбища Большие Перемерки.

До Марии Ивановны меня первое время длительно лечили бабки, подруги и знакомые Лёли. Особенно хорошо мне запомнилась одна, крупного телосложения женщина. Звали её Лукерья Андреевна. Она была полная, рыхлая бабушка, очень добрая, ласковая, как и Лёля. Мне почему-то всю жизнь встречаются добрые люди. Наверно это от того, как сам к людям относишься.

Так вот, когда Лукерья Андреевна приходила к нам в дом, то она вместе с Лелей долго молилась глядя покорным взглядом на иконы в углу горницы. Обе они шептали какие-то молитвы, не понятные мне, низко кланялись, вздыхая, толи от того, что очень уж каялись в каких-то своих грехах, то ли от того, что тяжело в этом возрасте наклонятся вперед.

Иногда Леля и меня заставляла молится, говоря, что Бог поможет мне быстрее выздороветь. Я пытался не перечить ей, но рука моя как-то трудно поднималась ко лбу. Мне было стыдно молиться, хотя меня, кроме Лёли и Лукерьи Андреевны, никто ни видит, к тому же я не умел это правильно делать.

И, когда Лёля оборачивалась на меня, то я начинал махать правой рукой, похоже на ветряную мельницу. И она с чуть заметной улыбкой на губах, кивала мне одобрительно мне головой: «Молодец, мол, молись, молись!».

После молитвы, а, может быть, и до, Лукерья Андреевна мыла руки из рукомойника, висевшего на столбике около печи, тщательно намыливая их хозяйственным мылом. Туалетного мыла у нас тогда ещё не было.

Потом я ложился на Лёлину деревянную кровать, сделанную тятей, на старые шубы и пальто, положенные на неё вместо матраца, и Лукерья Андреевна принималась за «лечение». Она очень нежно касалась мягкими, теплыми пальцами моего живота в том месте, где постоянно болело, что-то шептала, едва шевеля губами. Мне все её манипуляции были приятны и, казалось, что болезнь моя уходит, я выздоравливаю.

Лукерья Андреевна долго гладит живот и шепчет, а я лежу и верю, что все у меня пройдет, я выздоровею, буду бегать и играть так же, как и другие мальчишки…

После «лечения» Лукерья Андреевна и Лёля садились пить чай, наливая его из самовара с начало в чашку, а затем из чашки в блюдце. Блюдце они держали на всех пяти пальцах правой руки, а левой рукой поддерживали правую руку под локоть.

На них было интересно смотреть, а ещё больше слушать, как они разговаривали, вспоминая каждая о своей прошедшей жизни, молодости. Каждая говорила о том, как они хорошо жили до прихода антихристов, то есть большевиков. Об этом они говорили уже не первый раз, но о чем можно было говорить им с таким умилением, как не о своей молодости… Иногда в это время вместе со мной был Виктор, и мы прислушивались к их разговору с, нашей детской критикой и усмешкой.

Вспоминается мне, как Лёля рассказывала о том, что у неё было много гусей и, когда они за рекой кричали, то их крик раздавался по сосновому лесу, как звон колоколов.

Ещё она с какой-то гордостью, а может, и с сожалением о прошедшей жизни, говорила, как «баско», т.е. красиво, они одевались, когда были молодые; какие свадьбы, венчания проводились в те годы у молодежи. Хотя Лёля сама и не выходила никогда замуж, но вспоминала с удовольствием как во время свадеб и венчаний молодые ездили на конях, запряженных тройками, а в гривах у коней — ленты.

Она говорила об этом почти дословно так: «А какие на конях-то были хомуты-те! А сбруй-те с шеркунцами и колокольчиками! Они так и позвякивают! А у коренных под дугой – колокольцы звенят, аж душа радуется!».

Вот такие или почти такие разговоры воспоминания о прошлой жизни двух бабушек запомнились мне на всю жизнь. Мне очень хотелось выздороветь, но болезнь не отступала. И, не смотря на болезнь, я все-таки бегал и играл с мальчишками.

Чаще всего я играл вместе с Виктором. Наверное, это потому, что мы двоюродные братья, жили вместе и ещё к тому же, считались одногодками. Да и интересы у нас были одинаковые – мы оба в то время уже хорошо рисовали.

Игрушек у нас с Виктором и Аркадием никаких не было. Что сделаем сами, тем и играем. Помню, как-то дядя Ефим, отец Виктора сделал нам коляску с одним колесом, как тачку и мы с Виктором на ней катали друг друга. Однажды меня вез Виктор под уклон по дороге от дома Медведевых, мимо нашего дома, в сторону моста. Разогнал хорошо и, не удержав в руках коляску, выпустил её из рук. Я же в это время держался руками за палки, сколоченные крест – накрест, и, сидя на них, проскользил несколько метров по земле. Пальцы рук оказались прижатыми к земле и ободранными. Когда я поднялся, то увидел, что руки мои в крови и в грязи. Конечно, я заревел, как не дорезанный поросенок и побежал домой, благо, что дом был рядом. Дома как раз была тетя Мария. Она быстро вымыла мои руки и смазала их йодом. Какое-то время я ещё хныкал. Мне было больно и обидно, что теперь мы больше кататься не будем. Виктор сидел рядом со мной и тоже чуть ли не плакал. Наверно он считал себя виноватым в случившемся и от того ещё, что ему было страшно смотреть на мои пораненные пальцы. Сильно у меня болели руки в первую ночь после травмы. Лежа на полу (а мы спали вповалку все вместе), я опускал руки в ведро с водой и, подержав так некоторое время засыпал. Потом снова просыпался от боли и снова совал руки в воду. Так прошла первая ночь. Днем мне уже стало лучше, и я даже попытался чем-нибудь заняться. Вместе с Виктором мы рисовали и играли небольшим резиновым колесом. Высота колеса была около 20 см, а ширина см-10. В середине колеса было отверстие. Это была моя единственная любимая игрушка. Никто нам детям, никаких игрушек не покупал, так как жизнь была трудная и все заработанные родителями деньги расходовались на питание и одежду.

— стр.10 —

Реклама